gracebirkin

Снова уезжала на несколько дней. Прилетела в метель, выставка совсем небольшая, конференция не слишком интересная, хотя есть местные очень талантливые специалисты. Таксисты или молчаливы, или безостановочно жалуются на жизнь, чемодан отстал от меня в Брюсселе на пересадке. Во всяком случае, я на это надеюсь. В нем любимые туфли и брюки ДГ.
Но в целом все прекрасно. Жизнь, как всегда, удалась. Когда просыпаешься утром в чужом городе, первые мгновения ты не знаешь, где ты. Это просто комната в Другом Месте, незнакомая картина на стене. За окном сосны и серое небо, остатки снега пятнами на зеленой траве. Пустой ресторан, на чайном столе одна чашка и мятая булочка с шоколадом, в фруктовом салате не осталось ничего, кроме яблок и апельсинов, остатки хлеба подсыхают без салфетки. Счастье. По сравнению с сотнями завтраков в толпе, состоящей в основном из мужчин в костюмах, на тарелках у которых одно и то же – сыр, ветчина, омлет, гренки. Если они уже встречались с кардиологом, сыр будет белым, ветчина нежирной, а вместо омлета они будут покорно есть овсянку из девичьей мисочки.
Такси, двадцать минут до центра города. Работа была вчера, и снова будет завтра, а сегодня – выходной. Пустая площадь перед ратушей, налево – Золотые Ворота, направо – бутик Эскада. В костеле Остробрамской Божьей Матери поет хор, по брусчатке громко стучат каблуки и легко звучат шаги монахинь, спешащих по своим делам, негромко переговариваясь на незнакомом, смутно понятном языке. Ворота действительно золотые, или кажутся такими на фоне псалмов.
От ратуши вверх, мимо бесчисленных витрин, в которых янтарь – белый, золотой, красный, зеленоватый, с голубыми нитями, черными прожилками, жемчужными пятнами. Браслеты, кольца, запонки, ножи, зажигалки, корабли и слоны, черепахи и бабочки. В книжном магазине, после часа сладостного перебирания, в руку падает сборник пьес Володина, неожиданная удача в ту секунду, когда идея покупки прочитанного сто лет назад Перес-Реверте начинает казаться здравой. Впрочем, его действительно можно покупать в любой момент, на последней странице его романов зашифрована магическая формула уничтожения любых воспоминаний о содержании.
Кафедральный собор на главной площади сияет белизной под красным камнем башни на холме. Современные двери с фотоэлементом, сверкающая новизной роспись, серебряные доспехи средневековых королей, темное лицо Богоматери в тяжелой серебряной ризе. Золото, мрамор, высокое небо сводов, дрожащие стволы органа. Полированные скамьи, орган заливает звуком пространство, уничтожает время, высвечивает лица святых – Тадеуш, Бенедикт, Иаков Младший, незнакомые имена, неизвестные подвиги.
После органа хочется воздуха, чужой болтовни в толпе. Еды. За соседним столиком забытая звезда прошедшей эпохи, исчезнувшей страны, капризно жалуется на невозможность остаться незамеченной. Ей было бы проще, не носи она яркий шелковый платок и огромные темные очки в пасмурный день, да она и сама это знает. Прелестная официантка, широко улыбаясь, приносит пиво и горячий суп в круглом хлебе, пахнущем тмином. Что может быть вкуснее, за деревянным столом, в полутьме, под хохот и крики из соседнего зала?
На улице теплеет, на башне ветрено, винтовая лестница головокружительна, но невелика. Латы рыцарей шестнадцатого века не так малы, как во французских музеях, мечи, которых боялась Европа, вытянулись во весь свой огромный рост в аккуратных витринах и устало поблескивают на черном бархате.
Стены бенедиктинского собора разбиты, тяжелые двери скрипят, дивная резьба алтаря повреждена, но вездесущие японские туристы щелкают затворами камер. В музее янтаря лупы превращают крошечную древнюю тысяченожку в чудовище, застывшее в темном золоте.
Чтобы попасть во францисканский Собор Святого Духа, приходится пройти темным коридором, размытые фрески на стенах которого грозят неминуемыми адовыми муками – скелеты, багровые языки пламени, стертые лица грешников. Внутри небесная лазурь, золотые херувимы, темные лики святых, мраморные доски с благодарностями коллегам по ордену. Снаружи темнеет, художники, не торопясь, собирают картины. В кафе играет джаз, молоденький официант широко улыбается и с сильным акцентом несколько раз спрашивает, хорош ли кофе, удался ли десерт. Радуется еще одному заказу, приносит имбирный чай, потом счет, а потом, сильно покраснев, тюльпан и трогательно говорит: «Цветок для красивой девочки, пожалуйста».
Снова ратушная площадь, филармония совсем рядом. Оживленная толпа, пахнет духами, много цветов, в зеркалах отражаются вечерние платья. Балкон переполнен, свет гаснет, дрожащим голосом ведущая объявляет « Харизматикас виртуозас Денисас Мацуевас! Денис Мацуев!» Великолепный Мацуев замирает перед огромным Стейнвеем, поднимает руки, слегка улыбается и касается клавиш, и в воздух льется, брызжет кружевом концерт Чайковского. Светлое брюхо рояля наливается золотым светом и сияет, переливаясь в волнах волшебного звука. Лист, Мусоргский, неистовое форте, в черном лаке отражения красный бархат почернел и налился музыкой. Зал безумствует, грохочет аплодисментами, снова и снова встает, кричит «Браво» и даже беззащитно пищит, музыкант щедро бисирует, но на четвертый раз понятно, что сейчас все кончится, с этим безумным последним фортиссимо.
В такси невозможно слышать обычное радио, звуки настоящей музыки еще живы, но обычная жизнь их снова смывает, они тают, исчезают, оставляют о себе только воспоминания – вот серебряное сопрано Миши Накамура в Токио, вот Норма Фантини в Торре Дель Лаго, вот Рей Чарльз в Петербурге. Вот рояль Дениса Мацуева в Вильнюсе. Как легко коллекционировать то, что не нужно хранить в сейфах.