Кремона Беллиссима
Feb. 19th, 2009 07:20 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
gracebirkinЯ простукиваю ее каблуками, утреннюю, вечернюю, ночную Кремону. Днем надеваю белый халат, говорю на всех известных мне языках, потом снова накидываю пальто, оставляю лишнее в отеле и ухожу.
Ухожу на площадь Страдивари, отбиваю ритм по гладким мраморным струнам, рассекающим брусчатку. Мимо львов, мимо Дуомо, мимо галерей и барельефов, мимо арок и статуй, мимо серебра за решетками лавок, мимо бесчисленных скрипок, мимо виолончелей и альтов, мимо нотных листов и гипсовых святых. Темными галереями, где звучит эхо каблуков пятнадцатого века, асфальтом площадей, привыкающим к визгу тормозов.
Кремона выплескивает музыку на улицу, днем звуки рвутся на волю из школ и академий, факультета di musicologia и трехсотлетних лавок liutaio, где дерево превращают в скрипки. Вечерами вздыхают органы в соборах, поют одинокие смычки за ставнями окон, звучат мощные аккорды роялей за тяжелыми дверями, заставляя мерцать в сумерках медные таблички у входа.
Фрески жизнелюбивого Боккаччо Боккаччино в Дуомо уверяют в том, что у святых были красные щеки, круглые коленки и мускулистые красивые руки. Пара десятков прихожан на скамьях, в полумраке, терпеливо ожидают мессы, властная седая красавица, не глядя по сторонам, певуче читает Аве Мария, остальные повторяют Аве, копируя интонацию, выпрямляя спину, глядя прямо, на цветы в алтаре, на ловкого мальчишку, который подоткнув развевающийся подол, запрыгивает на алтарь и сосредоточенно обметает его пучком разноцветных страусиных перьев. Кто-то же должен сметать пыль в Дуомо, когда-то это приходится делать.
Маленькая церковь святого Джеронимо, расписанная колоннами и голубым небом, торжественный собор святого Микеле, по его каменным плитам проносится молнией копия Анны Маньяни и через секунду в хоре, где-то внизу, звучит новый, высокий и радостный голос. Пустой собор святой Агаты, мрачный святой Эусебио, покровитель Кремоны, устало смотрит со стены. Дверца исповедальной кабины приоткрывается с легким, красноречивым скрипом, человек в черной мантии готов выслушать, готов простить, готов молчать, он почти уверен во мне - чьи еще каблуки могут стучать поздним вечером в пустом соборе? Только тех, кто раскаивается.
Я просто ухожу, щурюсь от света февральских звезд, толкаю тяжелую дверь за спиной бронзового Страдивари, улыбаюсь, сбрасываю пальто и иду в глубину темного зала. Бокал Россини, бармен подмигивает и смеется – беллиссима донна, не забыла пароль? Вайфай здесь не входит в сервис, но если спросить, то бармен просто напишет тебе код на листке, подмигнет и через полчаса принесет еще один бокал, а к нему горячей брушетты и сыра – не отказывайся, беллиссима, это вкусно, я беспокоюсь, ты совсем не ешь, клубника в шампанском – это не еда.
Беллиссима Кремона.
Ухожу на площадь Страдивари, отбиваю ритм по гладким мраморным струнам, рассекающим брусчатку. Мимо львов, мимо Дуомо, мимо галерей и барельефов, мимо арок и статуй, мимо серебра за решетками лавок, мимо бесчисленных скрипок, мимо виолончелей и альтов, мимо нотных листов и гипсовых святых. Темными галереями, где звучит эхо каблуков пятнадцатого века, асфальтом площадей, привыкающим к визгу тормозов.
Кремона выплескивает музыку на улицу, днем звуки рвутся на волю из школ и академий, факультета di musicologia и трехсотлетних лавок liutaio, где дерево превращают в скрипки. Вечерами вздыхают органы в соборах, поют одинокие смычки за ставнями окон, звучат мощные аккорды роялей за тяжелыми дверями, заставляя мерцать в сумерках медные таблички у входа.
Фрески жизнелюбивого Боккаччо Боккаччино в Дуомо уверяют в том, что у святых были красные щеки, круглые коленки и мускулистые красивые руки. Пара десятков прихожан на скамьях, в полумраке, терпеливо ожидают мессы, властная седая красавица, не глядя по сторонам, певуче читает Аве Мария, остальные повторяют Аве, копируя интонацию, выпрямляя спину, глядя прямо, на цветы в алтаре, на ловкого мальчишку, который подоткнув развевающийся подол, запрыгивает на алтарь и сосредоточенно обметает его пучком разноцветных страусиных перьев. Кто-то же должен сметать пыль в Дуомо, когда-то это приходится делать.
Маленькая церковь святого Джеронимо, расписанная колоннами и голубым небом, торжественный собор святого Микеле, по его каменным плитам проносится молнией копия Анны Маньяни и через секунду в хоре, где-то внизу, звучит новый, высокий и радостный голос. Пустой собор святой Агаты, мрачный святой Эусебио, покровитель Кремоны, устало смотрит со стены. Дверца исповедальной кабины приоткрывается с легким, красноречивым скрипом, человек в черной мантии готов выслушать, готов простить, готов молчать, он почти уверен во мне - чьи еще каблуки могут стучать поздним вечером в пустом соборе? Только тех, кто раскаивается.
Я просто ухожу, щурюсь от света февральских звезд, толкаю тяжелую дверь за спиной бронзового Страдивари, улыбаюсь, сбрасываю пальто и иду в глубину темного зала. Бокал Россини, бармен подмигивает и смеется – беллиссима донна, не забыла пароль? Вайфай здесь не входит в сервис, но если спросить, то бармен просто напишет тебе код на листке, подмигнет и через полчаса принесет еще один бокал, а к нему горячей брушетты и сыра – не отказывайся, беллиссима, это вкусно, я беспокоюсь, ты совсем не ешь, клубника в шампанском – это не еда.
Беллиссима Кремона.
