(no subject)

Накануне всегда вспоминаю поздние сумерки последнего декабрьского дня. Серые дома, тускло мерцающие фонари, тающий под ногами и уже не скрипучий снег, крупные хлопья, лениво планирующие в быстро темнеющем, плотном, холодном, мятном воздухе.
Я иду, теперь уже не вспомнить откуда, плечо ноет от тяжести сумки, из овощного тянет сыростью и капустой, коричневая лужа на ступеньках, изнутри слышен возбужденный гул - как из трактиров Старой Москвы, думаю я, вспоминая Гиляровского. Две скользкие ступени, слабая волна мандаринов в мощной капустной гамме, очереди почти нет.
Фонари светят ярче, снежные хлопья кружатся в вальсе цветов, лужи под ногами слегка мерцают, остатки снега поскрипывают - я пританцовываю, два килограмма мандаринов пахнут чудом, елкой, новым годом, обещанием удачи.
Длинный дом, выкрашенный в небывалый бордовый цвет, второй подъезд, третий этаж, черный дерматин двери. Слева пылесос Урал, справа вход в кухню, рядом с телевизором мерцает елка. Заканчивается "Международная Панорама", начинается совсем новый фильм "Чародеи", шуба пропиталась, холодец застыл, торт Рыжик мерзнет на подоконнике. Все еще дома, та еще жизнь, задолго до всего. Никто даже не подозревает, что скоро все станет по-другому.
Почему именно это? Ведь была поездка с отцом в ночной лес, когда я научилась пить лимонад Kelluke из бутылки и мы срубили верхушку сосны. Была шубка Снегурочки и шампанское из чайных чашек в общежитии на проспекте Тореза. Рыдающий под куранты ребенок, сигарета на лестнице с подругой, поцелуи с соседями по коммуналке и вежливые поздравления с незнакомцами. Была тоска, была радость, была картошка с тушенкой в больнице, были устрицы с шампанским во Франции. Многое было, а вспоминаю всегда одно - два кило мандаринов, тусклые фонари, три белых коня-эх, три белых коня-Декабрь и -Январь и -Февраль.